«Отвез детей в детский сад, но до работы не доехал»: жены политзаключенных рассказали о днях ареста и свиданиях в СИЗО и колониях

Алена Чертыкова, жена узника «Тюменского дела» Данила Чертыкова: «Я хорошо запомнила момент, когда поцеловала его в щеку — она была как обычно очень горячая»

Фото: Алена и Данил Чертыковы / семейный архив

Самым запоминающимся моментом после задержания было первое краткосрочное свидание. Следователь одобрил его уже после окончания следствия, спустя примерно полтора года с момента ареста. Мы заранее согласовали дату встречи — 8 февраля 2024, день рождения Данила. Но за несколько дней до этого оборудование, с помощью которого заключенные общаются со своими близкими, вышло из строя, и я отменила поездку в Тюмень. Адвокат уже успел предупредить Даню, что свидание откладывается, но потом мне позвонили из изолятора и сказали, что все починили и можно приезжать. Даня уже не ждал меня 8 февраля, а я все равно приехала. Получилось сделать сюрприз.

Из телеграм-канала «Тюменское дело»: «Свидание длилось два часа и двадцать минут, вместо положенных трех. Мы очень много смеялись и нам казалось, что этих полутора лет разлуки просто не было. <…> Данил признался, что о таком подарке на день рождения он не мог и мечтать. Адвокат предупредил его, что свидание отменяется и поэтому в его планах было весь день читать книгу и есть фрукты, которые ему передали на днях. Эти два часа пролетели незаметно, уходить не хотелось. В завершении нашей встречи Даня произнес: „Ален, я так соскучился, забери меня домой“. Я ответила, что всегда жду его, очень люблю и сделаю все возможное, чтобы он как можно скорее вернулся».

До этого момента мы виделись только на судах. Нам нельзя было полноценно общаться, но мы обменивались поддерживающими взглядами и улыбками. Звонки тоже были запрещены из-за вредности следователя. Мы общались с Данилом только через письма, писали их друг другу каждый день.

Фото: Данил Чертыков регулярно рисует в письмах акул. Одну из них Алена набила на руке

На момент ареста мы были вместе семь лет, но официально расписались уже в СИЗО. Это была моя идея. Хотелось показать Данилу, что я буду с ним несмотря ни на что. Следователь поставил ультиматум: чтобы получить разрешение на роспись, адвокат Андрей Бекин должен дать подписку о неразглашении данных следствия. Пришлось согласиться на такое условие.

Уже спустя время я поняла, что роспись проходила в комнате приема передач и посылок. Мы стояли на единственном свободном маленьком пятачке, остальное пространство было завалено документами, сумками, макаронами, тушенками. Женщина, которая нас регистрировала, буквально локтем это все отодвинула, чтобы освободить место на столе.

Мы не виделись без стекла и решеток больше полугода, а тут можно было беспрепятственно друг друга обнять, потрогать… Мы были в таком ступоре, что даже не поняли, что нужно делать. По ощущениям роспись длилась секунд пять, хотя позже женщина-регистратор сказала, что она старалась подольше заполнять все документы, чтобы мы могли пообниматься, поцеловаться, подержаться за руки.

Потом Данил говорил, что это было как будто бы не по-настоящему, как будто бы это какой-то сон. Я с ним согласна. Но я хорошо запомнила момент, когда поцеловала его в щеку — она была как обычно очень горячая.

Сейчас мы видимся с Даней до двух раз в месяц, так как я являюсь его общественной защитницей. Так я облегчаю работу адвоката. Каждый день защитник ездить к нему не может, к тому же каждый выезд адвоката — это дополнительные финансовые расходы, а сам проход в изолятор занимает несколько часов. Поэтому, если нужно срочно согласовать позицию по делу, передать документы, я записываюсь через «Госуслуги» и приезжаю в СИЗО. Общественной защитнице для этого не нужно разрешение суда, наши встречи не ограничены по времени.

Ребята под арестом уже больше трех лет, и, как бы это ужасно не звучало, мы все адаптировались к этой ситуации. Конечно, стресс присутствует постоянно, и, если кому-то из жен становится тяжело, мы поддерживаем друг друга. Теперь у нас такая жизнь, сделать с этим ничего нельзя.

С девочками мы отслеживаем приговоры по подобным делам. Если честно, ориентируемся лет на 20. Но поскольку доказательств вины нет, у нас есть надежда, что адвокаты смогут отбить часть обвинений, и ребята все-таки получат не такой большой срок. Мы ожидаем, что приговор вынесут уже в этом году — летом или осенью 2026.

День ареста. Каким он был?

«День перед арестом останется в памяти, наверное, навсегда. Тогда нашей дочери был всего месяц и из-за проблем с животиком мы практически не спали всю ночь. Проснулись уставшие, я ушла готовить завтрак, а Максим развлекал малышку, играл с ней. Неожиданно раздался стук в дверь. Посмотрев в глазок, я увидела полицейских, один из них показал удостоверение и попросил открыть дверь, чтобы поговорить. Сказала мужу, что за дверью полиция, он пожал плечами и сказал открыть. А дальше все по сценарию…»

Диана,
супруга Максима Иванникова

«Это был обычный день: дети, садик, школа, работа. На майские праздники собирались поехать на море и думали о возможной покупки большого автомобиля для нашей большой семьи. Утром в день задержания, 26-го апреля, я поехала с дочкой в школу, а Сережа отвез мальчиков в детский сад, но до работы не доехал…»

Елена,
супруга Сергея Логунова

«День перед арестом был обычным: мы с мужем готовились к маленькому семейному торжеству — моему юбилею в 50 лет. Я искала рецепт торта, мы убирались в квартире и заботились о нашем младшем члене семьи — котике, которому тогда был 21 год. После обыска у него случился инфаркт. В момент обыска меня не было дома, поэтому, когда я увидела погром в квартире, подумала, что нас обокрали. Первое, что я увидела — это смарт-часы и кольцо Гены. Потом выяснилось, что сотрудники ФСБ заставили его снять это все. Теперь обручальное кольцо мужа ношу на цепочке. Оно всегда со мной».

Ольга,
супруга Геннадия Артеменко

«Неделю перед арестом мы спорили. После родов у меня был гормональный сбой, я была раздраженная, часто обижалась, что Алеша поздно приезжал с работы, хотя, по сути, так же, как и раньше. Просто я очень скучала и по-детски, топая ножками, проявляла это… Всю ночь я не спала, читала молитвы — люблю это делать, когда все спят. Тишина, я могу подумать обо всем, попросить прощения. В этот раз читалось очень тяжело. Я легла в кровать примерно в 6:20 утра, и в 6:52 постучали в дверь… Помню, как легла в кровать, хотела обнять Алешу, но потом решила его не будить, а может просто не хотела, чтобы он подумал, что я уже не злюсь. Как я потом жалела, что не обняла его крепко, как хотела, что тратила время впустую, что делала ему больно. Эта боль живет во мне все эти семь лет».

Светлана,
супруга Алексея Воробьева

Анастасия Пчелинцева, жена политзаключенного Дмитрия Пчелинцева: «Я до сих пор ощущаю на себе его руку»

Фото: семья Пчелинцевых в комнате для длительных свиданий в колонии / семейный архив

За четыре года с момента ареста Димы нам удалось прикоснуться друг к другу три раза. Первый раз на заседании по продлению меры пресечения. Когда я зашла в суд, то увидела, что Дима просунул руки в маленькое окошко в аквариуме (застекленное пространство, в котором заключенные находятся во время слушаний, — Прим. «Первого отдела»). Это запрещено, но я успела дотронуться до его руки на секунду и сразу же села на место. Когда началось рассмотрение дела по существу, на одном из заседаний фигурантов завели в суд уже после того, как слушатели заняли места в зале. Их провели рядом с нашими сиденьями, и мне удалось быстренько его поцеловать.

Третье прикосновение было во время нашей росписи. Я плохо запомнила саму процедуру, но хорошо помню момент, как Дима держал меня за талию, пока женщина из ЗАГСа рассказывала нам про корабль любви. Я до сих пор ощущаю на себе его руку, хотя это длилось всего пару минут. Потом мы обменялись кольцами, и Дима подарил мне ловец снов — он сделал его сам из круглого контейнера для еды, ниток и кусочков скамейки, которая стояла в прогулочном дворике СИЗО, перья достал из тюремной подушки, а крепления сделал из расплавленного колпачка от ручки. Это самый красивый ловец снов, который я видела.

Фото: ловец снов, который Дмитрий Пчелинцев подарил жене / семейный архив

Первое длительное свидание было в 2021 году (Дмитрия Пчелинцева задержали в 2017, — Прим. «Первого отдела»). На него мы ездили вместе с родителями и сестрой Димы, поэтому было много суеты. Тогда мы первый раз смогли друг друга нормально обнять. Стояли, наверное, минут 10 в обнимку.

Во второй раз я уже ездила одна. Привезла с собой гирлянду и разные украшения для комнаты, чтобы создать уют. Скачивала музыку на диск — мы танцевали медленный танец под песню Die for me (Bones). В 2022 году даже смотрели вместе интервью Нойза МС Дудю, так как в комнате был маленький телевизор и DVD. Позже я пыталась привозить разные интервью, песни «Монеточки», но их перестали пропускать, так как это «иноагенты». Формально диски можно привозить и сейчас, но я не вожу. В этой стране запретили все, что мы любим, поэтому из разрешенного нам смотреть нечего.

В комнате для длительных свиданий стоят датчики дыма. Мы закрывали их и зажигали Пало Санта (благовония, — Прим. «Первого отдела»), устраивали чайные церемонии. Я привозила музыкальные инструменты — джамбей и глюкофон. Мы играли на них, пели, утром вместе делали йогу. Мы создавали уютное пространство и настолько погружались в свою атмосферу, что я забывала, что существует какая-то другая жизнь, существует дело «Сети». Пока мы находились там, казалось, что мира вне этой комнаты нет. Получается, каждое длительное свидание Дима выходит из тюрьмы, а мы в нее на три дня садимся.

Когда я приезжаю к Диме, у меня такое ощущение, как будто я никогда не выходила из колонии. Будто бы этих четырех месяцев разлуки не было (в колониях строгого режима разрешено три длительных свиданий в год, то есть одно раз в четыре месяца, — Прим. «Первого отдела»). Сейчас я приезжаю в колонию уже с Мироном (сын Пчелинцевых, — Прим. «Первого отдела»), поэтому все внимание переключилось на него. Я уже не могу привозить с собой какие-то дополнительные вещи. И прежде, чем обнять меня, Дима теперь в первую очередь медленно подходит к Мирону, начинает с ним взаимодействовать. Когда мы видим, что Мирон хорошо реагирует, не пугается, то расслабляемся, и Дима может меня обнять, поцеловать. Только в колонии я могу выспаться, отдохнуть, потому что Мироном там полностью занимается Дима: переодевает его, меняет подгузники, моет, играет. В обычной жизни его помощи, конечно, очень не хватает.

Сотрудники колонии уже узнают Мирона. Могут посюсюкать его, сказать: «Ой, какой хороший, как вырос». В этом плане сотрудники хорошо к нам относятся, но я все равно каждый раз боюсь, что в последний момент длительное свидание отменят. При проверке вещей найдут в чемодане затерявшийся наушник или монетку, и все, не пропустят. У меня такого ни разу не было, но с этим сталкивались родственники других заключенных.

На длительных свиданиях мы постоянно обсуждаем будущее. Что будем делать, когда Дима выйдет на свободу, строим планы. Каждый год думаем, что вот в этом году Дима точно освободится. Наверное, мы только и живем мечтаниями. Без них с ума можно сойти.