«Какая метафора, двое детей погибли!» История поэта Гликерия Улунова, которого обвиняют в «побуждении к самоубийству» за стихи

В 2024 году поэт Гликерий Улунов написал стихотворение, которое полностью изменило его жизнь. Обвинение в «побуждении к самоубийству», почти год в заключении, свобода, побег из страны, возобновление уголовного дела — все это он пережил из-за ироничного текста, стилизованного под инструкцию для свиданий. О том, что это было и закончилось ли сейчас, Улунов рассказал главному редактору «Первого отдела» Максиму Заговоре.
— В 2024 году вы написали стихотворение «Пять тыщ идей для деструктивного дейта». Допускали, что этот текст изменит вашу жизнь?
— Конечно же, нет. Мы написали его вместе с [поэтессой] Софьей Сурковой, опубликовали в журнале «Флаги». Это не политизированный журнал. Наоборот, редакция находилась в России, и старались не публиковать какую-то совсем уж крамольную поэзию. Это медиа никогда не ассоциировалось с жестким протестом или открытой антивоенной лирикой — в отличие, например, от ROAR Линор Горалик. Поэтому мы и подумать не могли, что публикация во «Флагах» может таить хоть какую-то потенциальную опасность.
— Про что это стихотворение?
— Это концептуалистский текст, который имитирует форму онлайн-гайдов в сфере романтических отношений. Он задумывался как деконструкция и отстраненное осмысление всего этого цифрового дискурса, современных представлений о свиданиях. Кроме того, нам хотелось использовать концептуальную рамку для языковых экспериментов — и порефлексировать над тем, как люди нашего поколения и круга в какой-то абсурдной, максимально вывернутой и алогичной ситуации пытаются найти странный, но рабочий способ провести время вместе.
— Вас можно было назвать активистом?
— Пожалуй, какого-то очевидного активизма в моей жизни тогда не было. Я занимался фриганизмом, участвовал в небольших волонтерских инициативах, но это была сугубо частная история, нигде публично я не светился.
С другой стороны, у меня были публикации в том же ROAR с антивоенными текстами, но я тоже не воспринимал это как прямой билет под уголовную статью. Думал: ну окей, если кто-то вдруг заметит, максимум у меня будет административка за «дискредитацию». Я вовремя сориентируюсь, оценю риски и предприму нужные действия. В общем, вплоть до 2025 года никакого публичного активизма в моем поле не наблюдалось.
— Вы жили в России и после начала большой войны, и после мобилизации. Это было сознательное решение? Многие ваши друзья, наверняка, уезжали.
— В 2022 году я уезжал на полтора месяца в Узбекистан и Таиланд, но так и не смог адаптироваться к эмиграции и вернулся. Все это время я параллельно пытался выстроить какие-то возможности для отъезда, но просто не получалось. Для меня оптимальным треком всегда виделся только один — академическая эмиграция, поступление в зарубежный университет на PhD. Я упорно работал над этим, работал, работал — и в итоге получилось поступить, как раз незадолго до ареста, в 2025 году.
Просто так взять чемоданы и сходу рвануть в Армению или Грузию, как многие мои друзья, для меня было слишком тяжело. Я понимал, что вряд ли быстро сориентируюсь на новом месте, и для моей психики это станет разрушительным сценарием. Академическая программа начиналась в октябре 2025 года: на 6 сентября у меня уже был билет сначала в Словению, потом в Австрию на конференции, а оттуда — в Великобританию.
— Но в августе ваша жизнь изменилась.
— Да.
— Давайте восстановим последовательность событий. С чего все началось?
— Возможно, стоит сделать небольшую ремарку про весну 2025 года. Тогда в моей жизни все же появился некоторый активизм, и, вполне возможно, это стало тем самым мостиком к августовским событиям (хотя проверить это сложно). Мы проводили в Москве поэтические мероприятия в «Открытом пространстве», сегодня уже закрытом. После этого мне пытались взломать Telegram — кто-то методично пытался войти в аккаунт и вводил правильные коды из СМС. Как я понимаю, примерно тогда, весной, была заказана первая экспертиза стихотворения в Минюсте. Она сильно отличается от той, что в итоге легла в материалы дела, но ее провели тихо — еще в мае.
А в июле прилетело уведомление от Роскомнадзора: стихотворение во «Флагах» потребовали удалить. Текст тут же снесли, мы немного пообсуждали эту историю, решили, что до реальной катастрофы дело не дойдет, и успокоились.
А потом, в начале августа, Софье Сурковой позвонил неизвестный, представившийся сотрудником полиции. Если я правильно помню, он заявил, что Софья якобы вовлечена в какое-то онлайн-мошенничество, должна проходить по делу свидетелем и срочно явиться в отдел. Звонил некто Андрей Овчинников, специалист по киберпреступлениям. Он просто соврал ей про «мошенничество», чтобы вытянуть в полицию. К счастью, Софья сразу же после этого звонка улетела из страны — это ее спасло.
А спустя какое-то время в Петербург приехал я — нужно было подписать кое-какие документы по учебе. Подписал, остался ночевать у друзей… И вот утро, ровно пять часов, стук в дверь, говорят, что мы заливаем соседей. Моя подруга сразу открыла дверь, и сразу вошло очень много разных людей.
— Что значит «разных»?
— Они очень сильно отличались друг от друга, это бросалось в глаза, не из одной конторы. Сотрудники ФСБ, СК и понятые — судя по всему, студентки каких-то юридических вузов. Единой формы или стиля не было, но ощущение работающего конвейера присутствовало сразу.
Дверь открыла моя подруга. Я снимаю маску для сна — и вижу, что прямо на меня смотрит тот самый следователь, который потом вел наше дело. Он спрашивает: «Ты написал “Пять тыщ идей для деструктивного дейта”»? Я отвечаю: «Ну да, я». И дальше начинается сюрреализм. Мне объявили, что против меня возбуждено уголовное дело по статье 110.2 — «Организация деятельности, направленной на побуждение к самоубийству» и сейчас будет обыск.
Обыск шел, надо признать, довольно лениво. Силовики понимали, что это съемная квартира друзей, громить пространство не стали, вели себя относительно вежливо — без полного беспредела, хотя все равно было неприятно. Забрали технику: мой ноутбук, телефон, флешку, зацепили что-то из вещей друзей.
И вот в какой-то момент — кажется, еще в квартире — они вставили мою флешку в ноутбук, предварительно отключив Wi-Fi, чтобы исключить удаленный доступ. Стали ковыряться в файлах и наткнулись на документы, связанные с моим поступлением в зарубежный вуз. Раскопали информацию про Hill Foundation и Khodorkovsky Scholarship. Тут же оживились, слили эту находку пропагандистским помойкам вроде РИА Новости и РЕН-ТВ — и давай меня допытывать.
Затем они собрали то, что посчитали нужным, скомандовали: «Покушай». Я немного поел, нахватал впопыхах какой-то одежды — своей и чужой — и меня вывели на улицу. Посадили в очень дорогую машину.
— Что это значит? Не в автозак?
— Совсем нет — в дорогую спортивную иномарку. Четырехместную спортивную машину с низким профилем и специфической аэродинамикой. Меня зажали сзади между двумя крепкими парнями (судя по всему, сотрудниками ФСБ), а спереди устроился следователь. Он всю дорогу оборачивался и вел «душевные» беседы.
Сначала расспрашивал «за жизнь», чем занимаюсь. Потом плавно вырулил на стихотворение и начал меня методично раскалывать. Сначала он меня пугал: заявил с серьезным лицом, что мы, мол, едем прямо на очную ставку к родителям детей, которые покончили с собой из-за моего текста. Спрашивает в упор: «Ты вообще понимаешь, что твое стихотворение может убить людей?» Я ошарашенно переспрашиваю: «В смысле убить? Что там такого?» Он: «Ну как, плитой накрыться…» Я говорю: «Погодите, это же метафора!» Он гнет свое: «Какая метафора, двое детей погибли, едем к родителям». Я, конечно, в полном шоке!
— Но в итоге вас привезли не к родителям самоубийцы?
— Нас привезли в Следственный комитет. Что было дальше, я помню как в тумане, память вырезала куски. Например, в деле откуда-то взялось две явки с повинной. Откуда они там нарисовались — загадка. Даже когда следователя вызывали в суд в качестве свидетеля, он не смог внятно объяснить происхождение этих бумаг. Моя память этот эпизод стерла начисто.
Помню, что меня увели в соседнюю комнату сотрудники ФСБ — допрашивать. К тому моменту у меня еще не появился адвокат по соглашению, был адвокат по назначению — на удивление очень добросовестный человек, даже как-то связанный с Европейским университетом. Например, он настойчиво советовал мне изучить книгу издательства ЕУ «Траектория уголовного дела».
В кабинете стоял аппарат для отпечатков пальцев — с черной краской. Пока руки в нее макали, чекисты завели издалека разговор о политике. Я ответил максимально обтекаемо: мол, я, как и наш уважаемый лидер Владимир Владимирович Путин, всецело за прочный и стабильный мир. Силовиков эта формула почему-то полностью удовлетворила, и они переключились на любимую тему — либеральные вузы.
Очень молодой сотрудник ФСБ с неподдельным интересом расспрашивал про мое образование: «Ты же учился в трех главных рассадниках — в Вышке, в Шанинке и в Европейском! Все три закончил. Расскажи, как там у вас?» Я отвечаю: ну, когда-то они, может, и были либеральными, сейчас там жесткая цензура, а Шанинки физически больше нет. Они допытываются: «А признайся, было же на парах, что профессор встает и говорит: мол, Навальный — замечательный человек?» Я говорю: да боже упаси, в Европейском сейчас сильнейшая цензура, никто ничего подобного не говорит. В общем, крутили они меня и так, и эдак, но ничего полезного для протокола я им не выдал.
Затем меня снова привели в кабинет к следователю. Тот пытался изображать из себя душку, но антураж сразу его выдавал: на столе стояла кружка с принтом с какого-то митинга, где ОМОН винтит протестующих, и надписью «Гроза либералов». По углам, конечно же, портреты Дзержинского.
В какой-то момент следователь решил устроить литературный вечер. Достал распечатку моих стихотворений, встал и начал выразительно читать их вслух. Опера и сотрудники СК в кабинете начали угорать. Кто-то кричал: «Хватит, хорош!», другие просили: «Нет, почитай еще строчку!» Атмосфера на секунду стала почти веселой. Наконец чекисты собрались и ушли, оставив меня с адвокатом и возможностью сделать один звонок родителям.
— Что сказали родители?
— Были потрясены, конечно. Я надеялся никогда в жизни не услышать такие голоса близких людей.
— Но они вас поддержали?
— Конечно. Это люди вне политики, но они поддерживали меня и, конечно, не считали меня человеком, который способен организовывать деятельность, побуждающую кого-либо к самоубийству. Отец уже на следующий день был на суде в Питере — приехал из Калуги на ближайшем поезде.
Все это время в отделении, кстати, в качестве свидетелей находились мои друзья. И когда наконец ушли сотрудники ФСБ, начались разговоры с сотрудниками СК.
Тут я от страха и напряжения почему-то включил режим социолога. Начинаю их донимать вопросами: «Как вам ваша работа? Каковы карьерные перспективы? Кем вы себя видите через 10 лет?» Ну и всякий такой бред, лишь бы как-то занять время.
А у меня тогда были ярко-синие волосы. Следователь смотрит на них и говорит: «Знаешь, тебя же в камере отпетушат. Давай-ка ты сострижешь свои волосы». И в итоге он реально позволил моим друзьям — прямо там, в отделении, — огромными слесарно-следовательскими ножницами остричь мне шевелюру.

— Вас пугали перспективой тяжелого уголовного дела? Большим сроком?
— Наоборот. Следователь просил избежать огласки. Говорил, если начнется шум — все, тушите свет, условного срока точно не видать. Те, говорил, кто поднимает волну, сидят потом долго и тяжело. В пример ставил Сашу Скочиленко: мол, ей-то изначально все хотели дать условку, был полный консенсус, но из-за ее политического последнего слова на суде впаяли по максимуму. «Не играй в политику, — говорил он, — получишь условный срок. И главное — ни слова в паблик, чтобы информация не утекла».
И тут же — картина маслом: открывает свой смартфон, а там у Собчак в «Осторожно, новости» уже висит молния о моем задержании. Следователь начинает орать: «Кто слил?! Откуда утечка, кто крыса?!» Потом до него доходит, что это родные чекисты слили видео РИА Новостям и РЕН-ТВ, и он немного успокаивается.
В общем, ничего страшного на тот момент мне вслух не сулили. Следователь повторял, что мне светит условный срок, но требовал обязательно сдать «злодеев» — тогда оформят досудебку, и я быстро уйду домой. В первый же день я назвал соавторку стихотворения и редакторку «Флагов», которая его опубликовала. Но они находились за пределами России, им уже ничего не угрожало, так что мои показания силовиков не особо устроили. Остальных людей, причастных к стихотворению, я называть отказался.
— Что с вами происходило дальше?
— Меня доставили в отдел полиции на улице Чехова. Сняли шнурки, забрали все положенное. Относились в целом нормально, пока туда не свезли буйных, абсолютно пьяных дебоширов, которые куролесили всю ночь, устраивали истерики и орали, так что уснуть было трудно.
Там же в камере сидел мужчина, прилетевший из Америки. Напившись вдрызг, он в каком-то странном состоянии опрокинул мемориал — то ли со Второй мировой, то ли с буквой Z. На него возбудили уголовное дело по новой статье об осквернении памятников, а он сидит, хлопает глазами, вообще не понимая, куда попал. Думал, хулиганство или вандализм, а ему светит реальный срок. Пришлось мне полночи объяснять человеку, который много лет не жил в России, суровые реалии новых статей. Надеюсь, в итоге все-таки обошлось.
А с утра конвой отвез меня в Куйбышевский суд, где следователь ходатайствовал о заключении под стражу. В зале сидели двое чекистов — и меня закрыли в СИЗО.
— Насколько реальность совпала с вашими внутренними страхами перед тюрьмой?
— Ощущалось это как абсолютная катастрофа, причем с перспективой ухудшения. Я лихорадочно соображал: если они начнут копать всю мою антивоенную поэзию, мне могут впаять и «оправдание терроризма», и «фейки», и «дискредитацию». И почему-то я до самого суда в упор не осознавал, что у меня особо тяжкая статья — от 5 до 15 лет. Сидя в КПЗ, я думал, что моя статья — какая-то бумажная ерунда с условным сроком, а вот оправдание терроризма — это настоящий кошмар. Беспокоился, лишь бы не нашли чего-то совсем крамольного.
Конечно, тюрьма и большой срок всю жизнь были моими главными кошмарами. При этом в самой первой камере с простыми сидельцами и мигрантами отношения сложились нормальные, даже возникла теплая человеческая солидарность — поделились пледами, пытались успокоить. Но страхов хватало на десятерых. Я все думал про свои срезанные синие волосы: а вдруг где-то клочок остался, по нему разоблачат?
А еще в рюкзаке у меня лежали женские колготки — три штуки! Я собирался впопыхах и схватил их случайно. Сижу и думаю: надо их срочно сжечь, уничтожить, замести следы. Позже, когда меня перевели в СИЗО в Крестах и подселили к «второходу» по наркотикам — абсолютному пофигисту, — я решил протестировать реальность. Достаю эти сетчатые колготки: «Слушай, у подруги при аресте изъял, случайно завалялись». Он вообще нормально отреагировал: «Круто, — говорит, — сделаю из них “коня” — это такая веревка, записки передавать!» И колготки пошли в дело. Никаких вопросов ко мне не возникло.
Но больше всего я боялся другого: что у кого-то в СИЗО окажется смартфон, меня пробьют по базам, ну или заинтересуются всякие «Мужские государства» или «Русские общины», устроят диванный ОСИНТ. Что они нароют на меня компромат и отправят в СИЗО послание с требованием опустить «непорядочного» арестанта. Или что они сами найдут какие-нибудь крамольные стихи и сольют их в СК, добавив мне еще парочку статей.
— А 5 июня вас внезапно освободили. Вы удивились?
— Абсолютно. Мы-то готовились к мере пресечения в виде домашнего ареста, моя жена Даша заранее готовила квартиру, адвокат Анастасия [Пилипенко] писала ходатайства. Я на всякий случай собрал с собой вещмешок, хотя в чудеса не верил. А потом раз — и произошло то, что произошло: уголовное дело внезапно прекратили и меня выпустили.

Гликерий Улунов и Дарья Иванс
— Когда вы решили уехать?
— Сразу, конечно. Вариант оставаться в России с таким приговором в голове даже не возникал. Во-первых, приговор нестабильный, впереди апелляция. Во-вторых, силовики могли в любой момент накрутить новые статьи — те же «фейки» и «дискредитацию» — или просто устроить карусель бесконечных административных арестов. К тому же делом плотно интересовалось ФСБ, и такой аномальный для российской судебной системы исход неминуемо привлек бы к себе повторное внимание. Уезжать было необходимо.
— Как прошла эвакуация?
— Стрессово. Опасности подстерегали меня на каждом шагу. В первую ночь мы ночевали в месте, куда прилетело огромное количество беспилотников.
Всю ночь грохотали взрывы. Под утро я проснулся от грохота, вышел на улицу — а прямо надо мной летит дрон, сразу же неподалеку взрывается какой-то склад с чем-то взрывоопасным, вокруг мелкие детонации, повсюду едкий дым. В общем, было очень «увлекательно». Так что это была самая настоящая эвакуация, а вовсе не стандартный билет на рейс до Шереметьева или Пулкова.
— А сейчас как вы оцениваете этот год, от задержания до побега? Говорят, для поэта, художника это может быть ценный опыт.
— Его ценность для меня заключается в том, что он помог мне преодолеть бессонницу. Вот это точно абсолютный позитивный эффект. Почему-то именно там у меня наладился сон.
Наверное, все дело в ощущении абсолютной катастрофы. Когда приходит полное понимание: ну а чего теперь беспокоиться? Все, жизнь закончена, хана. И вот эта фоновая тревожность, которая обычно накатывает перед засыпанием и часами мешает уснуть, в СИЗО куда-то разом пропала. И до сих пор она не сильно влияет на мой сон. Я сейчас сплю значительно лучше, чем до всего этого опыта.
А в плане личностного или художественного роста… Думаю, вряд ли этот опыт дал мне что-то хорошее. Скорее, в нем не было вообще ничего героического. То есть все по-настоящему героическое, что было в этой истории, — это то, что делали моя жена Дарья Иванс, мои родители и люди, которые меня поддерживали. У меня же все это время была ровно одна задача: не убить себя раньше времени.

Освобождение Гликерия Улунова
Поэтому это был просто такой опыт бессилия, слабости и полного падения. Никакой пользы для себя, для творчества или искусства я в нем, пожалуй, не вижу.